?

Log in

No account? Create an account
СТИХИ ДЛЯ БУКВАРЯ

В перекидном календаре
закладочка оставлена
декабрь нынче на дворе
и день рожденья Сталина

Лениноравный маршал Ста...
Не дожил он и до ста
Верни всё на свои места
Мне так сейчас непросто

Пытаю взглядом календарь
знакомый лик в фуражке
- Се был великий государь...
и по спине мурашки

Но то лишь холод декабря
Товарищ Сталин, знаешь,
Я тоже декабря дитя -
Твой по зиме товарищ

21 дек. 2013

Tags:

Грезящие о том, что Ходорковский возьмет их на содержание, бросились наперебой предлагать ему работу.

Dec. 16th, 2013

Очарованные предвкушением перемен, революционным романтизмом происходящего в Киеве имеют перед глазами впечатляющий отрицательный пример - Московию, Россию. "Мордор" - как они выражаются. Здесь всегда холодно, серо, неулыбчиво и чекистский сапог попирает права человека и бизнесмена. В "Мордор" щелушащиеся на стогнах Киева тысячи не хотят категорически.

Однако необходимо помнить, что царящий "в Мордоре" режим есть прямое, закономерное и неизбежное следствие Августа 1991 года, наследие московского Майдана. По-другому не бывает. Не будет и в вашем случае. На смену актерам ("какие прекрасные лица") массовых сцен приходят персоны с более определенным выражением физиономий. И очень скоро те из вас, кто останется в живых позавидуют мертвым.

Dec. 15th, 2013

У Януковича хронический Форос
На Майдане сегодня видели Ростроповича.

К событиям в УССР



Самуил Маршак
Баллада о памятнике

I
Передают в горах такой рассказ:
Война пришла на Северный Кавказ,

И статую с простертою рукой
Увидел враг над пенистой рекой.

- Убрать! - сказал немецкий генерал
И бронзу переплавить приказал.

И вот на землю статуя легла.
А вечером, когда сгустилась мгла,

Немецких автоматчиков конвой
Ее увез в машине грузовой.

II
В ту ночь на склонах бушевал буран,
В ущельях гор скрывая партизан.

И там, где был дороги поворот,
Заговорил по-русски пулемет.

И эхо вторило ему в горах
На всех гортанных горских языках.

И выстрелами озарялась высь:
В теснинах гор за Ленина дрались.

И Ленин сам - с машины грузовой -
Смотрел на этот партизанский бой.

III
Проснулись утром люди в городке,
И вышли дети первыми к реке.

Они пошли взглянуть на пьедестал,
Где Ленин столько лет и зим стоял.

И видят: Ленин цел и невредим
И так же руку простирает к ним.

Как прежде, руку простирает к ним
И говорит: - Друзья, мы победим!

Он говорит - или шумит река,
Бегущая сюда издалека...

1946

Степан Щипачев

Из бронзы Ленин. Тополя в пыли.
Развалины сожженного квартала.
Враги в советский городок вошли
И статую низвергли с пьедестала.

Полковник-щеголь был заметно рад,
Что с памятником справился так скоро;
И щелкал долго фотоаппарат
Услужливого фоторепортера.

Полковник ночью хвастал, выпивал,
А на рассвете задрожал от страха:
Как прежде, памятник в саду стоял,
Незримой силой поднятый из праха.

Засуетились гитлеровцы вдруг,
В развалинах мелькали чьи-то тени:
То партизаны, замыкая круг,
Шли на врага. И вел их Ленин.


Ну и из Андрея Добрынина вспомнилось:

Улица Ленина, бюст Ильича
Пьяная кодла бредет, хохоча.
Вдруг предводитель, Педрилов Кузьма,
Вынул из жопы пригоршню дерьма
И прилепил Ильичу к бороде
С криком :"Наставили лысых везде!"
Тут прогремел оглушительный гром,
Вздулся асфальт колоссальным бугром,
Крикнул Педрилов :"Ребята, пиздец!" -
И провалился под землю подлец.
Все остальные от страха тряслись,
В небе же молнии грозно вились,
И освещал их блистающий бич,
Как улыбается в тучах Ильич.

1993, из сборника "Бестиарий"


На сайте http://www.britishprints.ru/printmakers/d/doyle_john/index.html опубликованы 20 литографий художника Джона Дойла, дедушки Артура Конан Дойла, из собрания ГМИИ им. Пушкина. В первой половине XIX века Джон Дойл был знаменитым политическим карикатуристом, основателем британской школы карикатуры. Импозантный и светский, он носил прозвище Duke - по причине внешнего сходства с герцогом Артуром Веллингтоном. В Пушкинском музее работы Джона Дойла хранятся с 1948 г.



[Spoiler (click to open)]




















Tags:

Бубнов в Москве

Развиуртули... разевултари... тьфу! - познакомился, наконец, очно с замечательным Александром Бубновым bubnoff, автором анимационного Холмса о двух частях. Без обиняков хочу заявить, что личное обаяние Александра столь же велико, как и его артистический талант. Подарил CD с моим дискоспектаклем по "Пёстрой ленте" с Ливановым в роли Шерлока, а Александр вручил мне диск со второй частью своего Холмса.
Развиуртули... разевултари... тьфу! - познакомился, наконец, очно с замечательным Александром Бубновым, автором анимационного Холмса о двух частях. Без обиняков хочу заявить, что личное обаяние Александра столь же велико, как и его артистический талант. Подарил диск с моим дискоспектаклем по "Пёстрой ленте" с Ливановым в роли ШХ, а Александр вручил мне диск со второй частью своего Холмса.




Tags:

Повесть Василия Рослякова "От весны до весны" (первоначально, в журнальной публикации она называлась романом, но затем, в книжных изданиях печаталась как "повесть") я нашел благодаря ремарке Ясена Николаевича Засурского: в одном из интервью он обмолвился, что бурные события на журфаке, последовавшие за XX съездом Партии "подробно описал в своем романе «От весны до весны» преподаватель нашего факультета Василий Петрович Росляков".

Исходя из того, что одним из активных участников студенческой бузы на факультете журналистики МГУ был Сергей Чудаков, нетрудно было предположить, что в том или ином виде он должен появиться на страницах книги Рослякова. Оставалось лишь найти текст повести, что я и сделал.

Как ни странно, Сережа Чумаков (под таким именем выведен Чудаков) в повести не является активным действующим лицом конфликта студентов с преподователями. Появление Чумакова на страницах повести являет собой некий "вставной номер", не оказывающий практически никакого влияния на развитие сюжета. Его образ необходим автору в качестве яркой краски, рисующей портрет молодого человека того времени.  А может быть Росляков просто не смог удержаться от соблазна ввести в повесть фигуру Чумакова-Чудакова, что красноречиво свидетельствует о силе магнетизма личности Чудакова.

Обращаю внимание читателя на то, что впервые повесть В.П. Рослякова "От весны до весны" увидела свет на страницах журнала "Москва", в 5 и 6 номерах за 1966 год. Таким образом,
Чудаков стал героем литературного произведения еще не достигнув тридцатилетнего возраста (в пору написания повести Рослякова ему 28-29 лет). Как мы сейчас знаем, в дальнейшем он появлялся в качестве персонажа в двух романах Олега Михайлова ("Час разлуки" и "Пляска на помойке") и в повести Сергея Магомета "Пора услад".

Ниже привожу три фрагмента, где участвует или упоминается "Сережка Чумаков":


<...> После таких выступлений обычно ничего не меняется, все остается как было, и невысказанные претензии, неутоленная жажда критики снова начинают накапливаться в сознании многих людей до нового выступления Федора Ивановича. А после нового выступления какой-нибудь циник Сережка Чумаков скажет: «Опять Федька речугу толкнул». Да постарается сказать так, чтобы его мог случайно услышать кто-нибудь из преподавателей. И все бы ничего, если бы не было типов похлеще Чумакова. Такой тип не стесняясь скажет: «Пирогов, — скажет он, — демагог». Как печать поставит: демагог. Это уже не Сережкины циничные шуточки. Тут дело посерьезней. Это уже приклеивание ярлыков.



<…>

— Выпьем сначала за любовь безответную.
Выпили за безответную. Потом стали пить за ответную, взаимную, за счастливую. И в самый разгар этих тостов на крыше появился Сережа Чумаков.
Сережа был второкурсником, но жил он вне групп, вне курсов и отделений. Он был общий, факультетский Сережа Чумаков, известный всем и каждому, всегда куда- то спешащий, всюду успевающий, все на свете познавший, быстрый, взъерошенный воробышек. Он появился на крыше, пошарил своими блуждающими глазами и сразу заметил ребят. Приложив большой палец к виску и шевеля остальными пальцами, Сережа устремился к столу. Суховатая фигурка его и перышки растрепанных волос тоже были устремлены вперед.
— Общий привет брюзжащим! — с ходу приветствовал Сережа Чумаков.
— О-о-о! — ответили ребята и девочки, но никто не предложил ему места, потому что все знали Сережу как человека вне этики, вне морали, вне политики и вообще вне всего и вели себя по отношению к нему также вне всяких правил и норм.
— О-о-о! — сказали ему ребята и девочки.— Какими судьбами?
— Заглянул на минутку,— ответил Сережа, блуждая глазами. — Кстати, не найдется ли у вас немного вина? Вот и отлично.— Сережа протиснулся к освободившемуся Володиному стулу. Уселся, оглядел всех и сказал: — Вы знаете, я устроился.
Ребята знали, что Сережа все равно не даст никому говорить, поэтому, к радости Виля и Тамары, уже не возвращались больше к теме внезапного объяснения. Чумаков всегда носился с какими-нибудь новыми идеями, новыми открытиями, и его нельзя было застать за одним и тем же разговором дважды. То он открывал каждому встречному великого поэта нашего времени — никому не известного Вагинова: «Вы знаете, это даже не Блок и даже не Маяковский, а скорее современный Вийон», то носился с каким-нибудь никому не известным мировым режиссером номер один, то убеждал всех в справедливости непонятной ему самому теории ритма как главной субстанции прозы, то... одним словом, на каждый день у него оказывалось новое сногсшибательное увлечение или открытие.
Со знанием дела Сережа опрокинул рюмку водки и с ходу приступил к изложению новых своих откровений.
— Вы обратили внимание, — спросил Сережа,— что я приветствовал вас как брюзжащих? Так вот,— он отщипнул от ломтика хлеба крошку и как бы склевал ее с руки.— Так вот, исследуя общественную жизнь нашей страны... Простите, может быть, я преувеличиваю? Во всяком случае — жизнь нашего факультета, я обнаружил, что после известных событий, потрясших мировое сознание, в нашей общественной жизни четко определились три отряда.
— Во дает! — усмехнулся Виль.
— Что? — недослышал Сережа.— Так вот. Три отряда. Отряд брюзжащих, возглавляемый на факультете Вилем Гвоздевым...
Ребята заржали.
Сережа выждал, пока все отсмеялись.
— Отряд,— продолжал он,— веселящихся. Ну, этим отрядом руководит подонок, вы его не знаете. И во главе третьего отряда, отряда острящих, стою я, ваш покорный слуга.— Сережа очень мило улыбнулся и спросил позволения выпить еще рюмку. После этого опять стал говорить:— Совсем не потому, что я угощаюсь сегодня за счет этого отряда, а справедливости ради должен сказать: за брюзжащими идет большинство, они имеют колоссальное влияние на массы. Я имею в виду студенческие массы.
Виль и его товарищи были серьезными людьми, они не вступали в спор с Чумаковым, а только слушали его, поощряя Сережу своим вниманием.
А Сережа отщипывал и склевывал с руки хлебные крошки и говорил.
— Веселящиеся,— говорил Сережа,— это наша так называемая плесень, ни к чему не пригодные красавицы и пригодные для этих красавиц уроды — уроды духовные, но часто и физические. Они развлекаются в пустых дачах состоятельных пап и мам, плохо учатся и тщательно следят за своими костюмами. В целом же — люди скучные и неинтересные.— Сережа сделал паузу, опять очень мило улыбнулся и сказал: — Ну, теперь острящие. Ребята в высшей степени замечательные, правда — циники.— Сережа снова улыбнулся и склонил голову: — Можете, так сказать, судить по мне.
— Сережа,— спросил кто-то,— а почему ты один сегодня, без отряда?
— Дело в том, товарищи,— ответил Сережа,— что, как я уже сказал, мальчики мои — циники. Правда, каждый из них, в том числе и я, нежно, так сказать, и преданно так сказать, в кого-нибудь влюблен. Гм, гм... Но, как циники, все острящие имеют девочек — из молоденьких продавщиц, подавальщиц, библиотекарш, воспитательниц детских яслей и учительниц начальных классов, из этих, так сказать, слоев общества. Сегодня мальчики находятся у девочек.
— Ребята,— сказал Виль,— если бы Чумаков не был циником, он был бы... подонком. Конечно, если это не одно и то же.
— Вполне возможно, — согласился Сережа.
— А мне нравится,— перебила Танечка Чулкова.
— Между прочим, Виль,— сказал Сережа, — почти то же самое, что и ты, сказал мне Дмитрий Еремеевич, когда я просил его восстановить мне стипендию.
— И что же? — спросил Гвоздев.
— Разумеется, восстановил,— ответил Сережа, как будто другого исхода и быть не могло.— Дмитрий Еремеевич вполне деловой мужик. В самом деле, я представил ему расчеты: в неделю у нас двенадцать лекционных часов, в месяц — сорок восемь. Я поделил стипендию на сорок восемь часов, приходится около шести целковых за час. «Где,— сказал я Дмитрию Еремеевичу,— можно заработать молодому человеку шесть целковых за один час? Я,— сказал я,— не знаю. Поэтому отныне,— сказал я Дмитрию Еремеевичу,— все лекции буду посещать свято. Верните стипендию».— «Подход,— сказал Дмитрий Еремеевич,— деловой, это меня устраивает. Хотя ты и нахал, Сережа,— сказал Дмитрий Еремеевич,— но человек еще не потерянный, мы тебя еще воспитаем, а стипендию восстановим».— «Люблю,— сказал я Дмитрию Еремеевичу на прощанье,—люблю деловых мужиков».— «Ладно,—сказал Дмитрий Еремеевич,— иди». И я ушел. Пью за брюзжащих! — Он склевал хлебную крошку и от души прибавил: — Ей-богу, вы мне симпатичны. Общий привет! Благодарю за внимание.— И Сережа удалился. Проходя мимо столика, где молчали пижоны со своими чувихами, Сережка в знак приветствия пошевелил пальцами над ухом. Не меняя поз, пижоны ответили ему ленивыми полу- жестами.
Вскоре ушли и ребята.
Притихла полуночная Москва, пригасил огни свои огромный город.
Вот, взявшись за руки, Тамара и Виль перебежали полубезлюдную улицу. Потом остановились. Тамара взяла Виля за плечи, повернула к себе и сказала:
— Вилька, дай я посмотрю на тебя. Первый раз посмотрю.
Вилька, освещенный сверху, стоял перед Тамарой счастливый, с лобастым и прекрасным лицом. Тамара положила золотую голову свою на Вилькино плечо и тихонечко позвала его:
— Вилька!..
Вот Игорь Менакян крупно шагает вверх по Неглинной. Рядом, почти повисая на его руке, прижимаясь к ней маленькой грудью, едва поспевает за ним Таня Чулкова.
— Менакян, — говорит Танечка,— ты можешь потише?
— Могу, — отвечает Игорь и сбавляет шаг.
— Менакян, — говорит Танечка,— я хочу отдаться тебе.
— Где же ты хочешь отдаться мне, дурочка?
— Где хочешь...
— Налакалась, — говорит Игорь и снова прибавляет шаг...
А вот Сережа Чумаков. Он идет притомленной походкой по глухому Колодезному переулку и в который раз думает про себя: «А ты неплохо, старик, провел сегодня вечерок. Бывало, старик, и хуже». Сережа не торопится домой, ему не хочется забираться в крохотную комнатенку с обшарпанными обоями и урчащими по ночам канализационными трубами. Сережка живет один. Отца его арестовали за три года до смерти Сталина. Сережкина мать, вернувшись с юга и узнав об аресте отца, помешалась умом. Она жива и находится сейчас поблизости от Колодезного переулка, в больнице имени Ганнушкина,— худущая, остриженная, безумная. Когда Сережка приходит к ней, она не узнает его, единственного сына.
Не хочется Сережке домой, но он медленной притомленной походкой все же идет домой по вымершему ночному переулку. «Нет, старик, вечерок ты провел неплохо...»
А Володя Саватеев мотается по ночной Москве в пустом грохочущем трамвае.

<...>

— Кроме этого, — прибавил Виль, — у нас имеется реферат Сережи Чумакова «Цинизм, или Принцип истинной человечности». Это — к следующему собранию.

<...>

Чуть-чуть повзрослели ребята, хотя циник Сережа Чумаков сопровождал свои шуточки все тем же: "В нашем полку так, только так".

<...>
Родственники? Обращаю внимание почтеннейшей публики на обнаруженное мною чрезвычайное внешнее сходство двух узников совести - Джулиана Ассанжа и Владислава Баумгертнера. Обменяем хулигана на Луиса Корвалана?

baumgertner_assange