| Я спросил у Тополя |
[Nov. 16th, 2009|04:50 pm] |
Можно ли проблематику отношений субъекта и объекта, глядящихся друг в друга и перестающих различать где кто и кто на кого смотрит (и чем, и зачем, и смотрит ли) размазать по традиционной фабуле (где хоть что-нибудь реально на уровне Коля любит Олю) и конфликту (ревнует к Толе)? Собственно, отсутствие оных и превращает этот "роман" обратно в рассказ. То, что Самундерковер принимает за сюжет, на самом деле расталдыкиванье (опредмечиванье, артикуляция) метафор. Как такового сюжаета нет, как нет его в снах, где отсутсвует временная и причинно-следственная последовательность - недаром "реалист", жипоисующий Толстого, обозначает только что прочитанную нами книгу-Т как сон, я задолго до этого чувствовал, что она пишктся как сон, и Алеаториус об этом: то, что уже было, обретает смысл и значимость за счёт того, что открывается потом, хотя смысл (в привычной картине мира, "наяву") явлению предшествует.
И ещё. Вот мне говорят Пелевин - буддист. А до того говорили, что буддизм замешан на сострадании. Пелевин практикует какую-то другую разновидность буддизма, или я был прав, когда утверждал, что никакого сострадания в привычном человеку христианской культуры (или антикультуры) значении этого слова в буддизме нет - раз у "практикующего" его Пелевина никого ни разу не жалко? Или это всё ж особенность, проистекающая из ограниченнности используемого набора писательских техник? (Нет среди райтеров ответственного за сострадание "гриши"?)
(Впрочем, как-то я спрашивал, что для вас синоним слова "люблю". Многие ответили "понимаю" - так должно быть это другая этика, и её, быть может, в романе до хрена - а как в буддизме? Впрочем, на него положить. Почему-то думаю, что и Пелевину тоже (не может же он по-женски кривляться, это самое в книгах своих раз за разом утверждая).
Но, позвольте, если "люблю" = "понимаю", я в же таком романе жить отказываюсь, за такой роман деньги обратно?!
О том, что изложено в романе-Т, мне думать случалось - но для меня это были досужие, "несерьёзные" мысли, и я не понимаю, как к этому можно всерьёз относиться. Когда, грубо говоря, "где-то плачет ребёнок". А у Пелевина в романе он и не плачет - и это отменяет для меня всю ценность содержащихся в нём мыслей. Они "ненастоящие", поскоьку игнорируется тот факт, что "лошадь (ребёнок) - вот она".
Кстати:
"Филип Дик писатель христианский, ибо через смерть там все ведет к утверждению какого то иного Бытия, то у Пелевина деконструкция (смерть) переходит в некую частичную конструкцию, но и она слишком смертна. Отсюда и незаконченность, как постоянное зависание в смертности. Можно и так наверное сказать - постхристианский читатель ожидает от литературного произведения преодоление смерти, если преодоления нету - ощущает незаконченность". (http://aleatorius.livejournal.com/1111586.html)
Плачущий ребёнок - это смерть и страх смерти. Сострадание - результат страдания. И тут приходит Пелевин и говорит: "А смерти нет, тыгдыщь! Потому что - всё смерть! И поэтому её нет - не с чем сравнивать". Выходит, и страдания нет, а раз так - откуда же взяться состраданию? |
|
|
amused